Ёсик и Акулина

Ирония в том, дорогие друзья, что история о Ёсе и Акулине не является литературным произведением, имеющим начало и конец. Это всего лишь результат периодических вспышек моей графомании в период с примерно 2006 до — представьте себе — 2016 года. И самое забавное то, что каждый раз, когда я начинал писать следующий очерк о сумасбродной сельской паре, я был уверен, что помню все предыдущие. Однако я был очень удивлен, собрав почти все очерки во едино и прочитав их, что первые из них даже примерно не походят на последние ни по содержанию, ни даже по стилю написанию. А когда я нашел самые первые заметки об Ёсе и Акулине, и сопоставив их с событиями недавно написанной концовки, мне оставалось только истово возоржать над той нелепой сюжетной линией, которая получилась в итоге. Оказалось, что за 10 лет Акулина из нервной подвижной истерички превратилась в тихое вечно мерзнущее существо, деревня Малые Лопухи советского периода превратилось в несуществующее село Мелкопросунька вне места и времени, а вся история в целом из придурковато-юмористической превратилась леденяще-мрачную повесть. Первая мысль была о том, чтобы пробежаться «частым гребешком» по всему тексту, приведя всё в порядок, но потом я осознал, что вся эта история никогда не будет иметь литературную ценность, а вот её нелепые метаморфозы — возможно — и станут кому-нибудь да интересны. Например — психиаторам. И даже эпиграф, родившийся пару лет назад я менять не стал — пусть он будет первым, что введет читателя в ступор.

Ёся и Акулина — истерично-готическая разрозненно повествовательная история, рассказывающая о малопривлекательных, несчастных, невезучих людях, попавших в один нескончаемый утомительный туманный сон — в несуществующую в природе деревню на краю болота, рядом с дремучим сырым лесом. Болото за деревней населяют призраки — сущности, которые хотят забрать с собой жителей деревни — на деле возвращая их в действительность, в которую никто в деревни возвращаться на самом деле не желает. В деревне живет старик, который знает на самом деле о всём происходящем, но, являясь хранителем туманных окрестностей, не спешит раскрыть глаза немногочисленным жителям деревни Мелкопросуньки. Они живут, не задумываясь, что где-то существуют другие города, не глядят на часы, ложатся спать только под утро, не считают дни и годы, и боятся только болот.

Все персонажи являются вымышленными и любое совпадение с реально живущими или когда-либо жившими людьми допущено случайно, либо по-тупости.

Четыре времени.

Здесь, на берегу речки, по утрам стоят теплые ночные вечера. Ночные кузнечики верещат так, что приходится заводить дизель трактора, чтобы заставить их замолчать. От этого соседи ругались на нас матом, а то и кидались пустыми кедровыми шишками, собранными вечером именно для этих целей. Романтика здесь была повсюду — и шагу нельзя было ступить, не вляпавшись в нее. А потом долго сидеть на речке и отмывать от неё сапоги. Но всё-таки, как то чисто было здесь и цивилизованно — не было шпаны, ментов и только дедушка Митрофан нарушал размеренный сельский быт. Я как и тогда закрываю глаза и сразу начинаю ничего не видеть…

— Эх, Есик! Тяжко нам с тобой! — закатывает глаза и поднимает свечку к картине на стене — все как не у людей! То ты работаешь — не вижу тебя целыми днями, то не работаешь — денег нет, не было и не будет никогда в жизни ни за что на свете…

— Зачем ты так! — раздраженно вскидывает вверх руки и мотает головой — я, ведь, принес вчера работу на дом. Теперь она на доме у нас висит — крыша не течет! А тебе все мало!

— Эх, Есик, Тяжко нам с тобой! — скатывает глаза обратно и спускает свечку от картины на стене — у людей не как у нас все!

Есик плюет на девять лет не мытый пол и растирает рукавом — моет…

— Вот видишь! — Всхлипывает и начинает реветь — пол то какой грязный!!! Помыть не кому!

— Не надо его мыть! — мотает головой и машет руками — всё равно запачкается и вообще — пошли домой, хватит по чужим сараям шататься! Четырнадцать лет назад потеряла серьгу, а сейчас спохватилась — пошли домой!

— Эх, Есик, Тяжко нам с тобой…

***

А жил в то время неподалеку дед один. Его так и звали — неподалёкий дед Митрофан. Любил его народ шибко. Но не так чтобы лобызать, но воду ему таскали, и дрова рубили, и печку топили. Бывает, выйдет Митрофан с обрезом на дорогу, попросит по-хорошему дров наколоть, так у всех работа так и спорится. Любили дедушку. Говорили, что волшебник он. Пропадет ежели у кого, например — корова, так придут к нему, спросят — где, мол? А дед походит-походит вокруг дома своего, заклинания пошепчет на неведомом языке, да как закричит «Да вот же она! А вы то потеряли». И отдаст — что от коровки осталось, да всплакнет — волки, мол, задрали.

И вот поселился в соседях у деда этого молодой парень Еся с женой своей Акулиной. Жену свою Еся в порывах страсти ласково ондатрой называл. И вот пошел как то дед Митрофан на болото с обрезом и, проходя мимо Еси весело крикнул: «пойду, ондатру пристрелю — чучело сделаю, народ повеселю». И невзлюбил деда тогда Еся за что-то.

И вот выдалась в октябре сухая осень. Всё сухое, лужи — и те сухие. Дети пойдут на улицу, в луже вываляются, домой приходят — с одежды так и сыпется. А дед Митрофан то очень осень любил — бегал по деревне и с воплями подбрасывал вверх сухие листья. По утрам это он делал — часа в четыре-пять. А Есик как сначала не полюбил деда Митрофана, так и охотился за ним. Встанет часа в три, натянет через дорогу струну от рояля, а потом стоит перед окошком — ждет, когда дед Митрофан побежит с криками по деревне…

— Ты меня любишь??? — чуть не плача спрашивает Акулина и моет посуду.

— Угу — Есик смотрит сквозь пыльное стекло на улицу, прикрыв с боков лицо руками

— А зачем ты тогда вскакиваешь каждое утро в три утра и будишь меня?! — Акулина топает ногой и с грохотом бьет об пол алюминиевую тарелка, что специально припасла для того, чтобы не бить дорогой фарфор.

— Ага, буду тебя… — отозвался Еся, не отрываясь от окна.

— Ах, твои дурацкие шуточки!!! Отвечай на вопрос!!! — Акулина швыряет в Есю полотенцем.

— Ну я же не спрашиваю, зачем ты в три утра моешь посуду!

— Да потому что грязно!!! Грязно, грязно, грязно!!! Везде, везде, везде!!! Надоела эта твоя деревня! Грязно! — Акулина яростно топчет тарелку, уже — можно сказать — изрядно подавленную частыми скандалами.

— Ну давай швабру купим… — вдруг Еся подпрыгивает и хлопает в ладоши — смотри, дед бежит! — они оба прильнули к стеклу. С улицы слышатся радостные крики деда Митрофана, потом дребезжащий звук струны, глухой удар и тишина…

— Ну так о чем ты говорила? — с видом победившего гладиатора Еся повернулся к Акулине.

— Поехали за грибами на кладбище.

— Подождем рассвета, или как обычно?

— Как обычно.

— Поехали!

В нескольких километрах от села стояло небольшое деревенское кладбище. Там стояли скамейки и росли деревья. Местным это место заменяло парк отдыха. Любили гулять там и Еся с Акулиной ночью. А ночью — потому что никто им тогда не мешал. Кроме деда Митрофана. А так как Митрофан был на пару часов нейтрализован, то Еся с Акулиной взявшись за руки и весело болтая, побрели в сторону кладбища. Уже светало.

— Вот беда! — Акулина тронула за плечо Есика — светает уже, люди на кладбище потянутся — пошли обратно.

— Делать нечего — вздохнул Есик и, резко обернувшись, пошел в обратном направлении, увлекая за собой Акулину, которая при этом описала не хилый полукруг и спотыкаясь засеменила следом.

Однако наперерез им вышел уже очухавшийся дед Митрофан. Улыбается, лукошко протягивает — не помнит, ведь, ни черта. В глаза заглядывает — улыбается.

— Вот — говорит — брусники набрал, хотите?

Есик заглядывает в лукошко и морщится, а Акулина не морщиться — просто блюёт.

— Ну подпрокисла немного — извиняется дед — в позапрошлом месяце, ведь собирал!

— Да нет, спасибо тебе, дедушка — Есик покашлял и добавил — а ты завтра побежишь листья подкидывать?

— Да не! Выходной у меня завтра!

— А! Ну тогда я струну то уберу, а то коровы шарахаются. — Сказал Есик и они с Акулиной пошли домой.

А дед остался стоять. Стоит, вспоминает. И, ведь, вспомнил, обиду затаил, месть начал обдумывать. А ежели месть то старик задумает, то такую лютую, что сам себя боится — так страшно! Было как-то, затаил злобу на кота соседского — гадил тот у него в огороде, так того потом долго найти не могли. В смысле — деда найти не могли. Сидел в сарае и злился. Кота садит перед собой и злится на него. Тот аж поседел совсем. И так белой масти был, а с дедом вообще поизносился. Домой приходит — лица на нем нет, только морда кошачья. Молока полакает и опять в сарай к деду. Сидят — ругаются, отношения выясняют.

И тут дед на Ёсика злобу затаил. Думает: «брошу ка я ему в печную трубу банку с соляркой, воняет она сильно — пусть нюхают.». Добрый дед был — не знал, что солярка горит. Сам он ею тараканов, да мышей травил. Так и порешил…

— Привет, дед Митрофан — Ёсик помахал сидяшему на крыше деду рукой. — а чего это

ты на моей крыше с банкой солярки делаешь?

— А! — дед уставился на банку — Точно! — дед досадно махнул рукой — Точно — солярка! Я думал мёду ребятишкам дам, пусть полакомятся и банки перепутал. То я думаю мимо пчел прохожу — обычно сразу бросаются на мёд, а тут сидят — рожи недовольные, морщаться…

— А на крышу то зачем влез?

— Так это. .. Ну, думаю, в печку спущу — вы её там найдете — сюрприз будет!

— Ты представляешь если бы печка топилась и конец бы тогда нашему дому — сгорел бы.

— Да ты чё!!! — дед прижал банку к груди — горит что ль???

— Ещё как! Не потушишь!

С тех пор дед Митрофан печку соляркой топил — на угле экономил. Пойдет, ломом бак у какого-нибудь трактора пробьет, сольёт литров семьдесят и тащит домой. Народ то не обижался на него. Некоторые даже краники на баки ставили, чтоб дед их ломом не портил. А мёду дед Ёсику всё же не дал — обиделся на него всё-таки. Сказал, что пчёлы на зиму в улье закрылись, дверь изнутри чем то тяжёлым подпёрли и не пускают никого, а без их разрешения дед никому мёду не давал. И листья больше не подкидывал. Ага — листья то снег накрыл. Так он бегал, снег подкидывал. Любили деда Митрофана люди.

***

Дождь, гром, молния — весенняя гроза в самом разгаре. Сидит Ёсик у печки, завернувшись в плед, и меняет на ней конфорку. А Акулина сидит у окна и наблюдает за стихией.

— Эх, Ёсик! — вздыхает Акулина и отгоняет от себя назойливую мысль о проблеме утилизации просроченного спиртного.

— Что?

— Хочется счастья! — чешет левый глаз, не отрывая от окна правый.

— Опять? — удивляется Ёсик и бросает неисправную конфорку в ящик для грязного

белья.

— Всегда хочу. Постоянно! — Акулина переходит на крик — А-а-а!!! Поехали отсюда! Мне надоела твоя деревня.

— Но это твоя деревня! А в город нам нельзя! Меня же сразу посадят! — Ёсик зевает и медленно моргает.

— Ну и что?! — падает на холодный пол, аккуратно переползает на коврик и начинает биться в истерике.

Ёсик подходит, гладит её по голове, Акулина засыпает. Ёсик укрывает её пледом и садится сверху. Долго смотрит в окно на деда Митрофана, который любил в грозу играть в кегли на Центральной улице, потом встаёт и выходит из кухни — пора спать, было уже три часа ночи. Любил Ёсик Акулину.

Вдруг, в дверь кто-то стучит два раза. Потом минут через сорок, когда Ёсик было уже

открыл дверь, та с грохотом слетела с петель и, бросив на пол бампер от ГАЗ-69, в дом вошёл

дедушка Митрофан.

— А, не спите? — ласково улыбается дедушка и снимает промокшую кроличью шапку. — а

я, вот, решил навещу ребятишек!

— С чего это вдруг? — Акулина проснулась и зыркнула исподлобья на Митрофана

— Да есть дома нечего! — весело отозвался дед, выжимая на пол фуфайку. Потом он

бросил её на печку и сел за стол. — Что-то не густо у вас! Зарплату что ли не платят?

— Платят! Только не мне… — Ёсик садится напротив Митрофана и достаёт пузырь с самогоном. — Будешь?

— А как же??? — дед оскорбился — как это не буду?! Я, да не буду?! Именно я то и буду!

— Ну не будешь, так не будешь… — Ёсик прячет пузырь и достаёт сигареты. — А ты, дед

Митрофан, давно тут живёшь?

— Тут??? — дед оглянулся по сторонам — минут десять, наверное… А я что, тут уже живу?

— дед оживился, вскочил со стула и забегал по дому, оставляя мокрые следы от валенок

— тут, значит, я поставлю кровать, здесь у меня будет самогонный аппарат стоять…

Ёсик зевнул, достал из под стола обрез и направил на деда.

— Поздно уже, шёл бы ты домой! А то спать не кому будет.

— Ладно, пойду корову подою… у кого-нибудь. — дед взял фуфайку, шапку, бампер и

вышел в окно.

***

— Как хорошо, что вы уже проснулись! — послышалось из сеней. Ёся открыл правый глаз, а левым посмотрел на свой внутренний будильник. На нем было «еще до фига рано».

— Я говорю — как хорошо, что вы уже проснулись — настойчиво повторил голос деда Митрофана и раздался сильный удар в дверь. Что-то с дребезгом упало и покатилось по сеням

— Он сломает нам дверь — послышался с пола скучный заспанный голос Акулины — открой ему — пусть выговорится.

Ёся подошел к двери и, встав за косяком, аккуратно сбросил крючок с двери. Затем резко открыл дверь и вжался в угол. В тот же момент в распахнутую дверь влетело дырявое ржавое ведро.

— О, не спишь? — Митрофан с живостью зашел в дом, не снимая валенок, и уселся на перевернутое ведро — на то самое, каким он стучал в дверь. — А я смотрю — у тебя свет не горит, тишина кругом, вот я и подумал — чего это — паять утра, а ты не спишь! Решил — зайду, грибами угощу!

— Ну… — Ёся медленно обошел деда, который сидел на ведре и, положив руки на колени, сучил ногами в валенках — А где грибы то?

— В лесу! — дед уставился на Ёсю, как впервые в жизни, а потом подняв указательный палец, медленно, будто ребенку, объяснил — Грибы растут в лесу.

— Чай будешь? — Ёся поднял с пола чайник — только он холодный.

— Буду, конечно. И варенье, и калачи тоже буду! — дед Митрофан, не слезая с ведра, пододвинулся к столу, издавая при этом чудовищный скрип ведром об пол. При этом он вздрогнул и вскрикнул, когда над столом резко показались руки Акулины, а затем и она сама медленно появилась за столом.

— Я и забыл, что ты с бабой живешь — хихикнул дед, пододвигая себе сахарницу и запуская туда грязные руки — А сколько ей лет?

— Не помню — ответил Ёся и посмотрел на Акулину. Та сидела на табуретке, поджав под себя ноги, и укутавшись в старую серую шаль. — Но точно больше восемнадцати!

— Ста-а-арая уже — махнул дед и принял от Ёси чашку холодного чая — вот я помню — в молодости… — дед задумался и уснул, выронив чашку и уронив голову на грудь.

Ёся вздохнул и выбил ногой ведро из-под деда Митрофана

— Так вот я говорю — в молодости! — дед вскочил, подобрал упавшую шапку — был я художником, так рыбы в болоте было, как грибов у бабки Шуры на навозной грядке! Айда на охоту!

— Не, дед. У нас дел сегодня много. Чай, вот — согреть, да дров найти.

— А дров ты не найдешь… — сказал дед и боком мелкими шажками вышел на улицу.

— И дров то нам не найти, и чай то не вскипятить! — Акулина медленной подошла к окну и уперлась в него носом.

Светало. Над болотом стоял туман. Дед Митрофан бегал по его берегу и с завыванием крутил над собой дырявым ведром…

***

Зыбкими туманными утрами Ёся, порою, вставал у зеркала и смотрел, смотрел, смотрел… Вот уже и седина пробивается — старость близка. А потом повернется непосредственно к зеркалу лицом — ба! А сам то он еще ничего — и молод и красив. Акулина же не любила, когда Ёся вот так вот — уставится на неё с утра и смотрит, смотрит, смотрит… Когда её было пятнадцать, то она думала, что в двадцать три она будет старая. И вот ей двадцать три. И она — старая. Сам то Ёся — и молод и красив, а она? Бигуди к щекам прилипли — не надо было на них спать, белый конский волос среди её волос запутался — результат вчерашней верховой поездки в Медвежий лог. Кикимора — и только! Да еще и с медведем подралась — царапина на лбу…

Побывать в Медвежьем логе надоумил их дед Митрофан. Говорит — ягоды там — по-пояс, природа красивая, воздух свежий и почти нет медведей. Ну по крайней мере — говорит — недовольными оттуда никто не возвращался. Ёся тогда глянул на Акулину — на её бледное полусонное усталое лицо, оглядел туманные окрестности и решил, что действительно надо немного развеяться. Всё лучше, чем в болото за домом блинчики кидать. Так то тут — в деревне этой — из развлекательных учреждений только кладбище, да трансформаторная будка, в которой появляется электричество, когда в неё попадает молния. Есть, правда, еще клуб, но в трансформаторной будке, как правило — веселее. Пока над этим всем думал Ёся, дед Митрофан им уже пару коней привел и, протягивая узду супругам, наставительно порекомендовал: — ежели — говорит — медведь погонится, скачите в разные стороны. Так он только одного съест — и подмигнул Акулине. Сам дед Митрофан не поехал в Медвежий лог. Сказал, что в седле плохо держится, да и смерти побаивается — на пенсии то еще всего двадцать лет — жить только начал. Уже тогда Ёся заподозрил что-то неладное.

Медвежий лог располагался в нескольких километрах вглубь леса, что стоял черной стеной на север от деревни. Местные жители не любили в него ходить — очень многие не возвращались, а некоторые возвращались седыми и спокойными, собирали вещи и уходили в сторону болот, что были в противоположную сторону от леса. Говорили, что в лесу живет какое-то древнее зло — не то дракон, не то коммунисты.

Медвежий лог супруги узнали сразу. Это бы лог. И в нем сидели медведи. Семь штук. Точнее, Ёся успел досчитать до семи а потом лошадь Акулины вдруг взвилась на дыбы и со скоростью арабского скакуна кинулась… на медведей. Если бы дед Митрофан надежно не примотал Акулину к лошади скотчем, то она бы имела хоть какой то шанс не пострадать, но так — лошадь с привязанной к ней наездницей смела врезалась в кучу косолапых и принялась раскидывать их по логу точными ударами задних копыт. Конь Ёси стоял как вкопанный и с разинутым ртом смотрел на происходящее. Ёся изо всех сил пытался сдвинуть коня с места. Он кричал на коня остроумные ругательства «фельдфебель, вымпел, разрез синуса» и бил по его щекам руками, поскольку в отличии от Акулины, дед Митрофан примотал скотчем только ноги Ёси. Через пару минут лошадь Акулины тяжело дышала, а сама Акулина из-за буйного поведения животного оторвалась вместе со скотчем и приклеилась к березе, от которой её пытался отодрать медведь, чтобы залезть на дерево, спасаясь от обезумевшей клячи. У Акулины были связаны руки и она отбивалась от медведя головой — так и заработала царапину на лбу. Тут уже и Ёся смог освободится от своего коня и подошел к Акулине. Он прогнал медведя криками «мы с тобой одной крови — уходи в лес, лохматый брат» и распутал Акулину.

Лошадь Акулины после схватки с медведями издохла от дефицита внимания. Конь же Ёси так и остался стоят как вкопанный в Медвежьем логу. А сами Ёся с Акулиной набрали полные карманы ягоды и вернулись в деревню. А конь потом вернулся домой седой и спокойный, собрал вещи и ушел на болота…

***

За деревенским кладбищем — перед лесом — есть поляна. Дед Митрофан вот уже семь лет строил на ней храм. Свой собственный. То было довольно странное сооружения из переплетенных сухих деревьев, коряг и веток. Иногда дед Митрофан по вечерам сидел внутри и заряжался какой то одному ему известной энергией. Местные побаивались деда, когда он был «заряжен». Того гляди — дом соседям спалит, или коней плохому научит. И так как с дедом Митрофаном многие не решались разговаривать, то для того, чтобы его «разрядить» просили Ёсю. Сам Ёся стал уже совсем своим человеком в деревне. Он был спокойный, никогда просто так никого не бил, а если и бил — то не до смерти. Но главное — он каким то магическим образом нашел общий язык с дедом Митрофаном. И когда у деда случался очередной заскок, люди приходили к дому Ёси с подарками и просили успокоить «разбушевавшегося демона». Ёся тогда брал ведро с вареными раками и шёл искать деда Митрофана. Дед Митрофан очень боялся раков. Особенно вареных. Они напоминали ему о тяжелом детстве и о бренности жизни. Он смотрел на них и дрожал мелкой дрожью. А когда Ёся этих раков еще и ел, то дед впадал в глубокий отчаянный ступор и выходил из него только к утру.

Вот и на этот раз Ёся с ведром раков и бутылкой портвейна медленно шел на старый заброшенный мясокомбинат, где дед Митрофан с диким хохотом бегал кругами и раскидывал по сторонам куски пенопласта.

Утренний свет осветил спящего Ёсю. Вокруг него были разбросаны остатки от раков, рядом стояла бутылка недопитого портвейна, а в двух шагах от него стоял дед Митрофан. Он мелко дрожал и комкал в руках шапку.

***

Деревня Мелкопросунька была основана сбежавшим из под венца крепостным крестьянином. Он был настолько крепостным, что прикрепленный к нему хозяин бежал вместе с ним, хотя причин для бегства у последнего не было. Заблудившись в непролазных лесах восточной Сибири, беглецы остановились возле обширных болот и устроили там заимку. Через несколько дней крестьянина — его звали Онуфрий — настигла лютая судьба в виде брошенной им невесты в измызганном подвенечном платье с двенадцатью голодными борзыми на поводу. Онуфрий спрятал хозяина — того звали Федором — в подполье и попытался отбиться от невесты подручными средствами — он кидал в неё из окна дома дровами, шкурами убитых зверей и дикими пчелами, но невеста очень хотела замуж, а потому — через двадцать минут Онуфрий, придавленный выбитой сосновой дверью, сдался. Вечером того же дня пришибленный Федор поздравлял молодых и взял клятву с Онуфрия в вечной любви и верности супруге — её звали Трофим — остроумная шутка родителей. Трофим клясться отказалась — заявила, что еще слишком молода для опрометчивых клятв, а Онуфрия могут в любой момент съесть медведи или разорвать её борзые, поскольку те давно не ели.

На утро Трофим с Онуфрием занялись производством потомства и уже через полгода вокруг заимки насчитывалось около двух сотен душ населения. Трофим очень боялась их — поскольку души населения приходил по ночам с болот, заглядывали в окна, пугали собак и портили настроение Онуфрию, который и так последние полгода не спал — как женился. Но вскоре к душам привыкли, научились с ними общаться, а когда через десять лет к заимке пришли большевики, то болотные жители загнали тех в вглубь согры и больше большевики никого никогда не тревожили.

Сын Трофима и Онуфрия родился уже после смерти родителей, а воспитывал его Федор. Федор бы немногословен и назвал ребенка только когда тому исполнилось 40 лет. Назвал он его Митрофаном. О смерти Федор рассказать Митрофану забыл и Митрофан принялся жить вечно. На тот момент призраки с болот куда то исчезли, а их места заняли люди, стянувшиеся с других городов и сел. Кому то нравился свежий воздух, а кто-то сбежал из города, что стоял далеко за болотами, потому что там их ловила милиция.

Спустя еще 40 лет в Мелкопросуньку приехали Еся с Акулиной и заняли свободный дом на краю болота. Митрофану новые жители сразу понравились — они были спокойные, тихие и им в огород можно было безнаказанно кидать мертвых барсуков и жаб.

***

Дед Митрофан сидел на берегу пруда с Есей и рассказывал о том, как он бывал в Индии. Рассказывал с воодушевлением и страстью. И о зеленых бегемотах, и о летающих обезьянах, и о людях с тремя ногами… Еся посмотрел на него с подозрением и вдруг спросил — что дед сегодня употреблял? Дед Митрофан совсем не смутился, а просто достал из мешка красивый кальян — явно старинный, бутылку с хлороформом и пучок укропа. Вскоре они уже оба перенеслись в удивительный мир Индии с её плавучими островами, красивыми замками, висящими на разноцветных воздушных шариках и сиреневыми летающими крокодилами…

Когда укроп кончился, решили понюхать и хлороформ, но он такой живой картины не давал, а потому был утоплен в пруду.

Потемнело — наступала ночь — и дед Митрофан заявил, что ему надо идти копать картошку. На вопрос Еси — почему он не сделал это днем, тот ответил, что днем те, у кого он решил эту картошку копать, могут его увидеть и вполне могут выстрелить из окна с дробовика, а так — и темно кругом, и он — весь в черном. Дед закутался в длинный черный кожаный плащ, натянул капюшон и с лопатой в руках, покачиваясь, медленно побрел вглубь деревни, монотонно поскрипывая ржавым ведром, которое он держал другой рукой под плащом…

От кандрашки лесоруба Ивана спасло только сильное алкогольное опьянение. Когда он, сидя на скамейке возле сельской дороги, поднял глаза от опустевшей бутылки, он увидел Саму Смерть! Та медленно шла по дороге, скрипя суставами и угрожающе размахивая… ржавой лопатой — то есть косить не будет, сразу закопает! Смерть поравнялось с Иваном, медленно повернула к нему темное лицо и, резко указав на него пальцем прохрипела: «Пьянству бой! Даешь здоровую токсикоманию!». Затем Смерть что-то закинула в соседский огород — там раздался грохот. Потом вслед полетела лопата. В конце концов Смерть подобрала подол плаща и — по-молодецки — перемахнула через забор и сама. За забором послышалась какая то возня и деловитое посвистывание. В ту ночь Иван поверил в Бога во второй раз и в третий раз бросил пить.

Дед Митрофан часто становился причиной толков мистического содержания. Когда то он сам столкнулся с потусторонними силами, но это уже другая история…

***

В детстве Акулина мечтала стать ортодоксальной марксисткой. Не то чтобы она понимала, что это значит — просто ей нравилось словосочетание. Еще ей нравились такие фразы как «ёмкость высокого давление», «смазка глубокого проникновения», «камера внутреннего сгорания» и так далее. Акулина и сама придумывала названия своим маленьким научным достижениям. Например если неистово махать руками перед клеткой с попугаем, то получался «попугай испуганного щебетания», а если в тарелку папиного супа подложить секретные таблетки из бабушкиной аптечки, то получался «папа утробного урчания».

До посещения 1 сентября школы, Акулина считала своё имя обычным, но столкнувшись с неумолимыми малознакомыми сверстниками, она твердо решила поменять имя прямо тут же. Прямо сейчас. И когда учительница спросила, как её зовут, она ответила — Маша Орлова. А когда педагог долго не могла найти её в журнале, Акулина вздохнула, подошла к учительскому столу, ткнула пальцем в свои имя и фамилию и объясняла, что в ЗАГСе просто перепутали пару букв и вместо «Маша» написали «Акулина». Учительница сочувственно кивнула головой и с тех пор так и стала называть Акулину Тяпкину — Машей Орловой.

Кое-как закончив школу с красным дипломом, Акулина поступила в техникум учится на сварщика, но была отчислена за неуспеваемость. Она никак не могла успеть дойти до техникума из соседней деревни. Иногда её подвозил отец на мото-культиваторе, но только до середины дороги, потому что потом в культиваторе заканчивался бензин. Однажды Акулина всё-таки успела прийти к началу занятий в техникум. Там ей молча отдали документы и справку об отчислении. Так и пришлось Тяпкиной учиться заочно в медицинском институте, используя голубиную почту. Даже практику она сдавала через голубей. Из института ей переправляли разные практические задания, а Акулина отправляла обратно правильные ответы. Однако когда очень напуганный и поседевший голубь принес ей чью-то поврежденную циррозом печень, Акулина отказалась от голубиной почты, заменив её бутылочно-речной почтой. Однако бутылки не всегда доходили до нужного адресата, а — чаще всего — до случайных жителей деревни и содержимое некоторых из них очень заинтересовывало криминалистов. Так Акулина получила неоконченное высшее образование, а в институте ей сказали, что ей можно работать только коновалом.

Замуж Акулина вышла по залёту. Причем залетел её тогда еще будущий муж Иосиф. Когда Акулина мылась в бане, он залетел к ней через разбитое его же головой окно, спасаясь бегством от местных ботаников, которым он потоптал саженцы высоко-калорийной конопли. Акулина вытащила Иосифа из кучи битого стекла и собственных зубов и заявила, что теперь после всего, что он с ней сделал, он обязан на ней жениться! Иосиф с одной стороны не понимал, что конкретно он сделал маленькой хрупкой девушке, которую видит первый раз в жизни, но и не возражал, потому что у него были выбиты зубы, а к горлу его собеседница приставила острый осколок стекла.

Так Акулина Тяпкина стала Акулиной Бомбаярло. Теперь когда кто-нибудь спрашивал её имя и фамилию и слышал ответ, всегда деликатно интересовались — что из этого имя, а что — фамилия. А некоторые просто впадали в ступор, переходящий в тихое хихиканье.

И всё было бы неплохо, если бы Акулина не устроилась работать ветеринаром в местном коровнике и однажды по ошибке не кастрировала все поголовье быков в деревне, включая и директора коровника. Чтобы защитить супругу от преследования рогатых животных, всю вину взял на себя Иосиф, которого все звали Ёсей. Ёся тогда впервые в жизни узнал, что такое «встрял». Для того, чтобы переждать несколько лет — пока быки вместе с директором свыкнутся с неизбежном — Ёся с Акулиной переехали в забытую Богом и всеми прочими сущностями деревню Мелкопросуньку — историческую родину известного поэта, имя которого никто никак не мог вспомнить.

Супруги Бомбаярло заняли пустующий дом на краю болота, который Акулина после нескольких мастерских взмахов метлы назвала «домом временного пребывания».

***

Дед Митрофан сидел на скамейке у своего дома и чинил сеть, напевая громким, гундосым писклявым голосом «Smoke on the water». Вообще, у деда Митрофана не было никаких дефектов речи, но «Smoke on the water» он всегда пел именно так. Говорил — что так ему лучше думается и комары не кусают. На счет комаров доподлинно известно не было, но соседские свиньи в такие моменты рвали на себе щетину, бились головам об стены и пытались свершить коллапс своей собственной материи.

К поющему на все лады деду подошла Акулина. На ней было надето какое-то подобие шали, которая по-видимому её совсем не грела, и гримаса скорби и заботы — на лице.

— Дед Митрофан… — робко позвала она. — Де-е-ед…

Митрофан резко оборвал песню и расширенными глазами уставился на Акулину. Дело в том, что до этого момента он не слышал как Акулина разговаривает. Он вообще не знал, что она умеет говорить.

— Дед Митрофан, а правда, что Вы когда то встречали призраков? — Акулина села рядом на лавку и поплотнее закуталась в шаль. Дед Митрофан побледнел, оглянулся по сторонам и, засучив рукав измызганной рубахи и обнажив кривой шрам на руке, заговорщическим шепотом спросил Акулину:

— Знаешь ли ты, где я получил этот шрам, женщина? — Акулина наклонилась к деду и так же шепотом произнесла:

— Нет… — Дед Митрофан крякнул, расправил обратно рукав и весело сказал:

— Это я прошлом году с березы упал, когда за орехами на нее полез — теперь вот, глаз еще дергается! — он оттянул пальцем веко и, закатив вверх глаза, указал на них другой рукой.

— Ну а призраки то? Призраки? — Акулина потрясла деда за руку.

— Призраки? — Митрофан подумал и рассказал:

— Когда я родился, мои родители уже умерли — не спрашивай, как так вышло — сам не знаю. Так вот — воспитывал меня один человек. Звали его… Ну предположим, звали его Рафинад.

— Рафинад???

— Не перебивай! Так вот — был он немногословен и не рассказывал мне ничего, но иногда, когда он спал, то бормотал во сне что-то о мертвых душах, приходящих с болот…

— А что он бормотал??? Что? — снова перебила Акулина. — Митрофан устремил туманный взор в сторону болота и, плавно махнув рукой — будто разгонял туман, таинственно произнес:

— Он говорил: «Ы-ы-ы, уа-уа», а иногда «о-о-о, мммм!!!». — и потом просыпался, говорил «доконает меня эта белая горячка» и молча засыпал. — Митрофан снова углубился в сеть, засвистев какой то веселый церковный мотив. Потом оторвался от сети и задумчиво спросил — Акулина, а сколько тебе лет?

— А! Вот ты где! — Над забором показалось радостное лицо Ёси.

Дед Митрофан встряхнулся, его лицо приняло обычное слегка придурковатое выражение. Он радостно вскрикнул:

— О! Здарова, Ёська! А у тебя жена на свободе без поводка разгуливает! Она, оказывается, разговаривать умеет! Только ты ей таблетки какие-нибудь прикупи — а то она несет какую то околесицу! Призраки какие-то, рафинад…

— Рафинад??? — Ёся уставился на ошарашенную жену.

— Как же так??? — Акулина вскочила и топнув ногой, взвизгнула: — Вы же сами сказали, что Вас воспитывал рафинад, когда Ваши родители умерли до Вашего рождения!

— Видал чего несёт! — хмыкнул дед, тыкая в Акулину пальцем.

Ёся сгреб бьющуюся в истерике жену подмышку и понес её домой отпаивать смородиновым чаем. Дед Митрофан грустно посмотрел им вслед, потом медленно завернулся в сеть и с криками побежал по деревне, поднимая клубы пыли и распугивая ворон и детей. Дети любили деда Митрофана, но не когда он был серым вопящим бесформенным существом, за которым тянулись лохмотья сети с запутавшимися в ней сухими щепками и консервными банками. Никто даже и не догадывался, что таким образом дед Митрофан на протяжении вот уже восьмидесяти лет отпугивал болотных призраков в день летнего солнцестояния, а Акулина напившись холодного чая, решила, что виденный ею накануне рядом с болотом темная блуждающая тень — плод её больного воображения.

***

Праздновать день летнего солнцестояния придумал однажды дед Митрофан. Он говорил, что много лет назад, когда на месте деревни еще жили древние тунгусы, у них — у тунгусов — здесь было священное место, которое они — жители деревни — осквернили. Дед Митрофан заявлял, что тунгусы ему об этом рассказывали лично. На вопрос — когда же, черт побери, это было, Митрофан внятно ничего ответить не мог. Говорил, что — дескать — совсем давно это было, а числа больше 101 он не знал. Местные жители не знали точно сколько Митрофану лет, но каждый, абсолютно каждый — всегда помнил его уже старым. Когда умирал один из самых старейших жителей, то перед смертью он дрожащей рукой указал на Митрофана, который в этот момент стоял к нему спиной и репетировал перед зеркалом скорбное лицо для поминок, и произнес:

— Слушайте его… он помнит еще ледник… — и умер. Все так и подумали, что он имел в виду Ледниковый период. А Дед Митрофан этого и не отрицал, хотя знал, хитрый черт, что речь шла о гигантской самогонной заначке в летнем леднике за сараем бабки Шуры. Бабка Шура только качала головой, но секрет не выдавала — потому как Митрофан за это ей иногда рассказывал всякие старинные истории, которые она очень любила. Бабке Шуре было от роду 22 года, а бабкой её звали, потому что у нее была коза, которую она назвала Доченькой. А у Доченьки потом родился козлик, ну вот и…

Родители у Шуры ушли однажды на болота и не вернулись и осталась Шурка одна. Дед Митрофан в периоды затишья шизофрении помогал ей чем мог — дрова колол, крышу чинил, ухажеров бутылками с горючей смесью отпугивал. Ну как отпугивал? Встанет наперерез, а еще хуже — сзади из кустов выйдет с литровой бутылкой и тихо так скажет: «А смесь то у меня в бутылки горю-ю-чая! Стра-а-ашная!» — и рукой такой круг описывает, а те такие — «Да мы зна-а-аем, дед! Мы уже собирались уходи-и-ить». И уходили, а потому что — ну его к черту — с Митрофаном связываться — или корову ночью на чердак затащит, или кота в горчице извозит. И хорошо — если в горчице… и только кота…

Ну так вот еще до приезда Ёси и Акулины дед Митрофан собрал всех кого смог в сельском парке и всем им обоим сказал:

— Граждане! — бабка Шура и её коза внимательно его слушали — Я предлагаю завести традицию празднования дня летнего солнцестояния, чтобы почтить память древних тунгусов, некогда населявших эту землю! — Шурка захлопала в ладоши, а коза Доченька разогналась и боднула Митрофана в колено, за что была укушена дедом за нижнюю губу. Шурка расценила это как страстный поцелуй и позвала всех пить чай в честь введения нового праздника на селе.

Первое празднование нового праздника для местных жителей стало неожиданностью. Быстро бегущий Митрофан, завернутый в рыболовные сети хоть и не сильно напугал их, но несколько озадачил. А его крики «Жертву Солнцу!» наводили страх на местных собак и кошек, которых Митрофан — скажем так — не очень жаловал. Да и жители после этих криков еще неделю по утрам пересчитывали домашнюю скотину, детей и мужей. А мужики пересчитывали на руках и ногах пальцы. И некоторые — иногда — насчитывали больше чем должно было быть. Особенно с похмелья.

И вот однажды, когда дед Митрофан убежал праздновать очередной день солнцестояния, Ёся и Акулина решили сходить в госте к бабке Шуре и расспросить её об этом странном празднике. По началу Шурка с перепугу метнула в Ёсю вилы, но, увидев рядом с ним завернутую в серую шаль бледную дрожащую Акулину, извинилась и предложила гостям чай, бинт и йод. От чая Ёся отказался и пообещал отремонтировать погнутые об него вилы, а Акулина с Шуркой сели на веранде, налили чаю и начали с воодушевлением молчать. Они молчали, глядя друг на друга до тех пор, пока Ёся, наконец, не выпрямил упрямые вилы и не присоединился к двум девушкам, которые уже успели домолчаться до лучших подруг.

— Ну и? — красноречиво осведомился Ёся, указывая большим пальце правой руки себе за спину, откуда слышались удаленные завывания деда Митрофана.

— Да вот! — Шурка развела руками.

— И часто? — Ёся глотнул холодного чая из самовара.

— Да всегда! — Махнула рукой Шурка.

Они посидели еще пару часов, весело посапывая носами и разошлись по домам. Теперь Ёся и Акулина узнали еще чуть-чуть про деда Митрофана, но это не спасло их скворечник, который дед решил принести в жертву Солнцу в этом году.

***

На краю болота догорал скворечник. На его фоне тихо плакали скворцы. Рядом стоял Митрофан и смотрел вслед уходящим призракам болот. На этот раз они остались довольны и никого не заберут из деревни с собой…

— Поживете до осени у меня — сказал дед Митрофан семье скворцов, оставшихся без дома.

— А у тебя спутниковое TV есть? — спросил скворец-отец. Дед кивнул, хотя не знал, что такое спутниковое и — вообще — TV, и все они пошли в сторону деревни, огни которой уже начали гаснуть — все ложились спать. Начиналось утро.

***

Они живут, не задумываясь, что где-то существуют другие города, не глядят на часы, ложатся спать только под утро, не считают дни и годы, и боятся только болот.

Дед Митрофан стоял на краю болота и периодически взмахивал рукой, как будто отталкивал от себя что-то. Подбирая серую длинную шаль, чтобы не извозить её в грязи, Акулина медленно подошла к нему сзади и хлопнула в ладоши что было сил. Дед даже не вздрогнул, но что-то в зарослях камыша вскрикнуло и шлепая по воде, удалилось в глубину болота. Митрофан обернулся к Акулине, которая всё еще держала ладони вместе, далеко вперед вытянув руки — на лице её играла счастливая улыбка. Дед тоже, как и всегда улыбался своей загадочной — несколько придурковатой — улыбкой.

— А тебе чего не спится? — Спросил он. Акулина разомкнула руки, плотнее закуталась в шаль и снова стала бледной и тихой.

— Так, ведь, полдень уже — Акулина с надеждой посмотрела на Митрофана — Эти тени на болоте — кто они?

— Тени? — Дед оглянулся по сторонам — Какие тени?

— Эти. Тени. — Акулина указывала за спину деда Митрофана на то проявляющееся, то исчезающее пятно на фоне камыша.

— А! Эти тени! — Митрофан ткнул на тень пальцем и задумался, а потом неожиданно спросил — Сколько тебе лет?

— Мне? — Акулина посмотрела на свои руки, пытаясь сосчитать свой возраст по пальцам, но вдруг поняла, что не знает к чему и что нужно прибавлять — четырнадцать, пятнадцать… четырнадцать, пятнадцать…. Она испуганно посмотрела на Митрофана, который в этот момент уже шел в сторону села. Тени, которые до этого момента таились в зарослях камыша и осоки, двинулись за ним следом. Одна из теней надвигалась и на Акулину, медленно поглощая её, заворачивая в дикий водоворот. Что-то дёрнуло её за руки и потащило в воду. Акулина пыталась открыть глаза, но что-то тяжелое давило на её веки. Она чувствовала как тошнота подходит к горлу, как ей давят с силой на грудь, хватают за нос…

….четырнадцать, пятнадцать, вдох! — Митрофан Никитич, Машка очнулась!

— Ну слава Богу! Всех вытащили?!

— Всех! Паршивцы!

— Как они разом то плюхнулись туда???

— Да говорили им, не соваться на пирс на этот — гнилой он насквозь. А они решили на болотных призраков посмотреть в полночь — мальчишки местные им лапши на уши навешали. За фельдшером то послали?

— Митьку за фельдшером послал. Кутай Машку в одеяла и тащи в баню — отогревать будем.

Машу закутанную в одеяло несли на руках, а рядом шли опустив головы Ёська и Шурка, переодически получая подзатыльники от шагающего сзади них Митрофана Никитьевича — егеря, на кордоне которого они отдыхали с отцом и тётей с двоюродными братом и сестрой.

Когда солнце осветило реку Малая Поросль, Маша уже сидела, закутанная в теплый банный халат на веранде, вместе с Ёськой и Шуркой. Мать Шурки и Ёськи сидела бледная, а отец Машки сурово поглядывал на Ёську. Василий — молодой помощник Митрофана рассказывал как услышал грохот ломающегося пирса — Машка, падая зацепилась за висящую там сеть, и запуталась в ней — от того и не смогла вынырнуть самостоятельно из воды. Хорошо, что сеть оказалась старой — серой, гнилой — легко было разорвать и освободить девчонку.

— Ну так что — увидели призраков то? — Митрофан улыбнулся свой странной улыбкой.

Ёська помотал головой, а когда наступил вечер подошел к Машке и показал ей здоровенного рака.

— Пойдем к пирсу — раков ловить — их там мно-о-ого…

— Дед Митрофан их не любит! — Машка поковыряла пальцем деревянный косяк — Ёська, а сколько тебе лет?

— Двадцать девять — тридцать…

— Что???

— Двадцать девять — тридцать, вдох! — Акулина, очнись…



Яндекс.Метрика